Опубликовано на: Вс, Июн 29th, 2014

Путешествие в юность

Поделиться этой

В начале года редакция газеты «Наша жизнь» объявила творческий конкурс «Тюменский край – России

коллектив портних цеха верхней одежды. 1958г

коллектив портних цеха верхней одежды. 1958г

украшение», посвящённый 70-летию области, среди нештатных авторов газеты. Мы обещали, что лучшие работы будут опубликованы на страницах газеты. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей первый конкурсный материал нашего постоянного автора Тамары Николаевны Рагозиной «Путешествие в юность».

В один из ясных дней мая, возвращаясь с покупками домой, на автобусной остановке у кинотеатра «Космос» я нежданно-негаданно встретила свою давнюю приятельницу Нину Бархатову. Подошла к ней, обняла: «Сколько лет, сколько зим!»

– Пятьдесят, – вполне серьёзно на моё шутливое приветствие ответила Нина Васильевна. И тут в её глазах, словно в зеркале, я вдруг увидела то время, те годы, в которых прошла наша с ней юность. Пространство как бы сдвинулось, изменилось.

Неожиданно застрекотали на разные голоса швейные машинки, ножные и ручные. Я, молодая девчонка, в швейном цеху старательно строчу чью-то фуфайку. Знаю, что у нас много заказов, и эту фуфайку я обязательно должна сдать к концу смены. Напротив – статная женщина лет сорока пяти. Это Татьяна Долгушина, моя наставница.

– Та-а-ак. Так… – подбадривает меня мастерица. – Старайся, хорошей швеёй будешь! Глядишь, под старость на кусок хлеба и заработаешь.

Я поднимаю голову и вижу своих подружек: смуглянку Галю Гусельникову (Штрахову), хорошулечку Галю Худякову (Туренину), белокурую Нину Стешенкову (Бархатову) и изящную Нину Туренину (Романову). Они сидят за соседними машинками и тоже старательно выполняют свои задания. Все мы ученицы, но через шесть месяцев будем держать экзамены в мастера. Нам, как самым молодым и активным комсомолкам, поручили сфотографировать передовиков для Доски почёта. И это потому, что у меня имелся свой собственный фотоаппарат, и я уже очень хорошо умела с ним обращаться. Передовиков у нас в промкомбинате было очень много, и их следовало сегодня же предупредить, чтобы завтра они пришли нарядными. Это надо было сделать в обеденный перерыв, а сейчас – работать и работать. Вскоре миловидная Анечка Мартынова (Огнёва) заводит чистым серебряным голосом: «Ой, цветет калина…». «В поле у ручья», – баритоном подхватывает Надя Уросова. И вот уже весь цех звенит, поёт, заливается, рассказывая о несмелой любви незнакомой нам девушки.Входит директор Василий Яковлевич Хмара.

– Молодцы, девчата! – бодрым голосом хвалит он. – С песней и работа лучше спорится. Давайте-ка мы и нынче квартальный план выполним и перевыполним!

– Так точно! – дружно откликается цех и заводит новую песню.

В обед мы все пятеро стремглав несёмся со второго этажа нашего портновского цеха по рассохшейся деревянной лестнице на простор территории. Только вот простора-то в ней как раз и нет. Тут в поленницах сложены дрова-метровки, ими наш промкомбинат не только топит печь для обжига кирпича, но и торгует. Лес валят в деляне рабочие, складируют в поленницы, а позднее его везут сюда. Мы несёмся мимо поленниц, оглядываемся на своё деревянное двухэтажное здание, всё в больших, светлых окнах. Оно нам кажется прекрасным, высоким и красивым (тогда ещё мало в селе было двухэтажек). С нижнего этажа здания доносятся глухие звуки: тук, тук! Это сапожная мастерская, где работает дядя Гриша Волоконцев. Он тоже значится в нашем списке передовиков. Я быстренько заскакиваю к нему, расторопно прикрывая дверь, чтобы не запустить лишнего холода в небольшую комнатку. У дяди Гриши на «лапе» надет детский ботиночек, и мастер ловко прибивает к нему новый каблучок. При виде меня он приветливо улыбается, спрашивает: «Поди, что-то починить тебе надо, стрекоза?» Я объясняю цель своего прихода и, уходя, предупреждаю: «Не забудьте надеть свои награды!» А мы опять во дворе. Кругом – снежище, только тропки неширокие во все стороны расчищены, а на проводах синий иней висит-качается, на кружева похожий. Мы, задрав головы, любуемся этой картиной.

– Девчонки! – вдруг звонко кричит Галя Худякова – Мы в фотографию-то когда пойдем?! Мы хохочем и несёмся«в фотографию». Там, над ванночками с растворами, колдует коренастый брюнет Иван Филюшин. Поздоровавшись, наша шумная ватага проходит вперёд к висящему на стене белому полотну.

– Фотографироваться? – строго спрашивает хозяин. Мы не возражаем, снимаем пальто, наскоро причёсываемся и принимаем изящные, как нам кажется, позы. Фотограф, зарывшись в тёмное покрывало, долго примеряется, приглядывается, ворочается и, наконец, щёлкает затвором, ослепив нас вспышкой. Мы мигом одеваемся и предупреждаем нашего фотографа, что завтра сами придем его снимать. В благодарность за это он обещает сфотографировать всех нас прямо в цехе (кстати, обещание своё он выполнил).

От него мы бежим в парикмахерскую. В старенькое деревянное зданьице, где, кроме парикмахерской, было расположено ещё несколько различных контор, все заходили по одному широкому ветхому крыльцу. Хозяйка парикмахерской Анна Останина в белом наутюженном халате строго смотрит на нас чёрными, как смородина, глазами.

– Что скажете, комсомолки? – спрашивает.

Мы и ей объясняем, зачем пришли. От услышанного щёки Аннушки заметно розовеют. Она добреет прямо на глазах и предлагает одной из нас сделать бесплатно причёску. Девчонки заставляют меня усесться в кресло, и мастер каким-то чудом умудряется из моих трёх волосинок сделать вполне приличную укладку. Мне жаль надевать на неё шапочку, и я повязываю голову крохотным шарфиком – так хочется сохранить эту красоту до вечерних танцев! На обратном пути идём к пимокатному цеху. Только поравнялись, как оттуда выходит та, кто нам и нужна, – Федора Войтешук. Она в большом чёрном фартуке, стоящем на ней колом, из-под красной косынки выбились тёмные пряди мокрых волос. За ней из дверей – клубы белого, едкого пара. Сейчас она удивительно похожа на колдунью из немецких сказок. В своём деле она и была настоящей колдуньей, мастером своего дела. Её валенки пользовались большим спросом у населения, все мы, молодёжь, ходили в них, а на выходные надевали её белые чёсанки. Девчонки наперебой принимаются объяснять, зачем она нам нужна. Федора смеётся, обещает завтра сменить свой чёрный фартук на розовый. Девчата ещё что-то толкуют знатной пимокатше, а я тихонько открываю дверь и проскальзываю внутрь загадочного для меня пимокатного цеха. Резко ударяет в нос запах не то кислоты, не то эссенции. В помещении кажется темно: одно окно подёрнуто какой-то мутью, свет очень скупо пробивается через него. В воздухе ощутимо сыро. Слева от меня двое крепких мужчин, засучив рукава рубашек, орудуют с шерстью у верстака. У окна на лавке успеваю разглядеть огромный плоский валенок. И тут меня начинает душить кашель. Один из мужчин смеётся: «Что, нашего воздуха хлебнула?» – и добавляет: «Давай-ка выходи!» В нём я узнаю Сашу Романова, с которым дружила Туренина Нина. Я спиной открываю дверь и вываливаюсь наружу. Девчонки смеются:

– Ну что, посмотрела?

– Да там же дышать нечем! – отвечаю.

– Поэтому-то пимокатный цех и считается вредным, – поясняет Нина.

Вечером, несмотря на усилившийся мороз, мы надеваем капроновые чулки на подтяжках, белые чёсанки и несёмся в клуб. Он деревянный, одноэтажный, старый и холодный. Доски пола кое-где прогибаются. В углу в оцинкованном бачке – тёплая вода и железная кружка на цепочке. Нас всё это нисколько не волнует, потому что лучшего клуба для нас и не было. Мы раздеваемся, и тут кто-то из парней берёт баян. Звучит нежный вальс «Снова цветут каштаны, слышится плеск Днепра, молодость наша, ты счастья пора». Начинаются танцы, толкотня, смех. Мы молоды, веселы, здоровы, нам море по колено. А тут ещё гармонь вдарила плясовую! Мои подружки с озорными частушками принялись дроби на кругу бить. Я так не умею. Стою в сторонке, смотрю.

А утром опять в цех, опять стрекотание машинок. Но и зимой, кроме шитья, нам, неугомонным комсомолкам, находится побочная работа. Она появляется, когда в цех заходит бригадир Татьяна Долгушина. Бригадир зорко оглядывает сидящих, а потом сообщает, что надо ехать в деляну на центральный кордон грузить дрова. Не требующим возражения голосом она называет фамилии грузчиков – наша пятёрка в первом ряду. На другой же день мы, одетые в старую одежонку и подшитые валенки, уже трясёмся в кузове грузовой автомашины. Брошенная охапка соломы и чья-то старая шинель не спасают нас от холода. Мы же ещё умудряемся затянуть во всю ивановскую: «Вот кто-то с горочки спустился ...».

Деляна встречает нас неприветливо. Сугробы по пояс, и поленницы из метровых чурок полностью занесены спрессованным снегом. Но дело надо делать и десант портних пробивается вперёд. Работа не из лёгких. Нижние тяжеленные комли, пристывшие к земле, отрываем ломами. Пока машины отвозят груз, мы бежим в вагончик греться у железной печки. От мокрой одежды поднимался густой пар, и мы копошимся внутри, как в тумане. Потом, на морозе, одежда наша становилась колом, делая нас похожими на железных дровосеков. Но молодость, здоровье и оптимизм не давали нам замечать и этого.

Наконец отшумела, отгуляла морозная зима. С тёплым ласковым солнышком нас всех, девчонок и молодых женщин, отправили на кирпичный завод. Он тоже наш, промкомбинатовский, и обслуживаем его мы, молодые портнихи. Завод располагался за кладбищем, по тем временам, далеко за селом, в жутковатом месте. Работал завод круглосуточно, поэтому мы трудились посменно. В глубоком карьере грузили совковыми лопатами глину в вагонетки. Наполненную вагонетку толкали по рельсам туда, где готовили раствор. Это тоже была нелёгкая работа, да порой и погода не баловала: то дождь, то ветер. Хуже всего было, когда вагонетка сходила с рельсов и падала. Вот где нам доставалось. Мокрые, грязные, уставшие, случалось – не сытые, мы вконец изматывались.

И ведь опять выручали… песни! Песни наших матерей «Тёмная ночь», «Смуглянка», «Как-то летом на рассвете» и другие. У большинства девчонок, и у меня тоже, отцы погибли на войне. Она для нас ещё в те годы не отгремела, вот и переносили безропотно все тяготы. Знали, что женщинам – мастерам, что режут кирпич, ещё труднее, ведь транспортёр, по которому движется глиняная масса, останавливать не рекомендуется. В нашей смене мастером-виртуозом была Надя Уросова. Были и другие мастера-резчики: Лиза Шевелева и Лиза Керн, Алексей Кныш и Саша Бессонов. Они принимали этот бесконечный глиняный поток и резали его специальным ножом – струной. Ещё были мастера-садчики. Это были портнихи, не по одному сезону проработавшие на заводе – такие, как Ида Штеймарк. Мы, грузчики, словно муравьи, таскали и таскали сырец к печи, а мастера руководили загрузкой. Печь расцветала ажурно выложенными кирпичами, словно кружевами наряженная. Когда, наконец, и эта работа завершалась, эстафету принимала Екатерина Чварова, мастер по запечатыванию ходов и выходов печи. Наступала ТАЙНА обжига! Тут опять требовался строгий контроль за температурой. Следовало знать, когда её добавить и когда убавить. Работу принимали опытные кочегары обжига Пезина Мария и Уросова Надежда.

А потом наступала пора открытия печи, и это опять доверяли Екатерине Чваровой. Горячие ходки торжественно распечатывались, присутствующих обдавало сухим жаром, и перед их взорами представал бордовый, звенящий кирпич. Удача! Скоро подойдут автомашины и его, ещё горячий, повезут на новостройки…

– Тамара, Тамара! – тормошит меня Нина Васильевна. – Наш Новоселезнёвский автобус подходит. Я уезжаю, до свидания!

Её серые глаза смеются, возле них собрались морщинки-лучики. Я ничего не могу сообразить. Ведь мы только что с ней стояли у печи и радовались удачному обжигу! А на самом деле мы – у кинотеатра «Космос», которого тогда и в помине не было. Но сейчас нет нашего промкомбината, в котором я начинала свою трудовую деятельность. Он, прежде чем исчезнуть, сменил не одно название. Вместе с ним ушли в небытие и пимокатный цех, и сапожная мастерская, нет наших цехов пошива одежды, не наш сегодня кирпичный завод. Всё старое и ветхое за полвека кануло в Лету. Сейчас вокруг нарядные двухэтажные дома-многоквартирники, асфальтированные дороги, чистые тротуары, вдоль которых радужным ковром стелются цветы. На месте нашего клуба- развалюшки – двухэтажная светлая библиотека. И словно лебедь белая – церковь. Горят на солнце её золотые купола, а над селом, разливаясь по мирному небу, плывет малиновый звон колоколов.

Ещё минута – и автобус скрылся за поворотом. Улица опустела. Ушла юность. Но в душе осталась такая гордость за своё прекрасное село, такая безудержная радость, что захотелось при случае и без случая всем повторять: «Я из села Казанского!»

Т. РАГОЗИНА с. Казанское

Об Авторе