Опубликовано на: Пт, Окт 28th, 2016

Такая всякая память: писатели и Соловки

Поделиться этой
Теги
Пока торжественно открывают монумент царю Ивану Грозному в Орле, открывают и  снова «закрывают» постамент Сталину в Сургуте, безмолвно ждёт своего часа и своего числа ещё один каменный памятник.
В Соловецкий лагерь в 1934 году приезжала делегация из Германии для обме-на опытом «трудового перевоспитания». Не о соловецкой ли надписи над воротами  «Через труд – к освобождению» напоминают слова над воротами Освенцима: «Труд  освобождает»?

В Соловецкий лагерь в 1934 году приезжала делегация из Германии для обме-на опытом «трудового перевоспитания». Не о соловецкой ли надписи над воротами
«Через труд – к освобождению» напоминают слова над воротами Освенцима: «Труд
освобождает»?

Двадцать семь лет назад, 30 октября 1990 года, на Лубянской площади Москвы был установлен мемориальный камень в память о погибших в годы политических репрессий. Сам камень был привезён с Соловецких островов. Подобные ему соловецкие камни-памятники  установлены в Санкт-Петербурге, Архангельске, в посёлке на Соловках и в музее Свято-Троицкого монастыря в американском городке Джорданвилле в память о новомучениках, погибших в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН).

Вообще,  октябрь – символичный месяц относительно Соловков и репрессий. Не говорю уж о «Великой Октябрьской», не случись которой, разве знали бы мы вообще это слово – «репрессии»? А ещё именно в октябре, в 1923 году, вышло постановление Совета народных комиссаров (СНК) СССР об организации Соловецкого лагеря принудительных работ. Лагерь был рассчитан на 8000 человек.

Писатель Максим Горький, побывавший в 1929 году в лагере, приводил вполне радужные свидетельства об условиях советской системы трудового перевоспитания, даже  казармы «трудящихся» Горький описал как очень просторные и светлые.

А другой писатель Олег Волков, бывший узник лагеря, так вспоминает о приезде Горького на Соловки: «Я был на Соловках, когда туда привозили Горького. Раздувшимся от спеси (ещё бы! под него одного подали корабль, водили под руки, окружили почётной свитой) прошёлся он по дорожке возле управления. Глядел только в сторону, на какую ему указывали, беседовал с чекистами, обряженными в новёхонькие арестантские одёжки, заходил в казармы вохровцев, откуда только-только успели вынести стойки с винтовками и удалить красноармейцев… И восхвалил! В версте от того места, где Горький с упоением разыгрывал роль знатного туриста и пускал слезу, умиляясь людям, посвятившим себя гуманной миссии перевоспитания трудом заблудших жертв пережитков капитализма, — в версте оттуда озверевшие надсмотрщики били наотмашь палками впряжённых по восьми и десяти в гружёные долготьём сани истерзанных, измождённых штрафников…».

И ещё один бывший зэк, он же академик Лихачёв, тоже помнит: «Я видел Горького в Соловецком лагере и отлично знаю, что он видел, что там происходит. Один мальчуган рассказал ему об истязаниях, о том ужасе, который творится в лесу. Однако, вернувшись в Москву, в 1930 году в журнале «Наши достижения» (!) он опубликовал восторженный очерк о соловецких чекистах…».

За 27 лет, прошедших с 30 октября 1990 года, успели подрасти новые поколения граждан нашей великой страны. Из моего родного поколения 30 – 40-летних некоторые особо одарённые личности выросли до любимых и авторитетных в стране писателей, властителей духа.

Хорошо, когда властитель духа – писатель, правда, ведь? Не шоумен, не поп-звезда, не бандит, а высокообразованный и очень начитанный, талантливый в слове и жизни, думающий русский человек.

Я сейчас о Захаре Прилепине. Этот остроумный, симпатичный внешне и притягательный по производимому им впечатлению мужичара, правильный, наш, православный, многодетный отец и плодовитый творец, давно уже очаровал меня, как и многих соотечественников, своими публицистическими заметками и выступлениями по ТВ, смелыми и патриотичными ещё тогда, когда патриотизм был ещё не в моде.

И как же я была рада, когда узнала, что в нашу районную библиотеку  «завезли» свеженький, с пылу с жару его «пирожок» – 700-страничный труд по имени «Обитель»! Весь читающий мир уже к тому времени был наслышан, что повествует эта книга о соловецкой обители, конечно же, не монашеской, а лагерной, тех самых 20-х годов. Мой любимый писатель! Моя остро болящая в наследство от предков тема! Правды Божией я ждала начитаться в книге. Но в библиотеке вожделенного экземпляра мне не досталось, увы,  ушла книга по рукам,  и надолго.

Но где наша не пропадала: есть ведь интернет-магазины! Дождалась я книженьку, донельзя увлекательную, набитую постранично смачными описаниями и запоминающимися образами, воодушевила на прочтение всех знакомых, а сама же… сдулась.

Познавать всякого по плодам учит Евангелие Господне. Каково основное послевкусие безумно популярной книги осталось у меня? А я скажу. Уныние – вот её послевкусие. Потому что не могу принять бросающиеся прямо в лицо идеи романа: отсутствие безвинно страдающих (все персонажи только и ждут, чтобы поистреблять друг друга зверски) и (логично связанное с этим) восхищение грозным начальством-палачеством, лишь благодаря которому царит дисциплина в аморфной среде никудышных и гнилых изнутри людишек. Может быть, я всё ещё наивна, но трудно смириться с отсутствием в мире праведников. А в книге даже самый симпатичный персонаж-священник оказывается раскольником, отступившим от Церкви. Что уж говорить о простых смертных, которые на поверку Соловками выходят то зверями, то инфузориями.

А второй большой повод к унынию и разочарованию от «Обители»  – повесть «Неугасимая лампада» Бориса Ширяева. Тоже во время оное  сидевшего в Соловецком лагере и написавшего об этом в своём поэтично названном произведении.

Товарищи-поклонники! Почему никто не предупреждает неискушённого читателя, что самые яркие образы и вопиющие сюжеты «Обители», новой классики нашего времени, – калька с описанного у Ширяева, а также упомянутого уже здесь выше Лихачёва?! «Неугасимую лампаду» я читала чуть позже «Обители», читала и диву давалась. К примеру, этаким фокусам.

О контингенте соловецких сидельцев 1920-х подзабытый ныне автор «Неугасимой лампады» пишет: «Случайно спасшиеся от расстрела на фронте пленные деникинцы и колчаковцы, участники офицерских заговоров и восстаний, кронштадтские матросы, крестьяне-повстанцы средней России, повстанцы-грузины, ферганские и туркменские басмачи… Потом – причастные на самом деле или припутанные, «пришитые», как говорили на Соловках, к громким «показательным» процессам: церковники-тихоновцы, фёдоровцы, баптисты и даже несколько масонов, а вместе с ними и хлопья пены уже вошедшего в полную силу НЭПа: валютчики чёрной биржи, растратчики, преимущественно из коммунистов (беспартийные шли в суд), первые «хозяйственники» — незадачливые дельцы советской торговли, а вместе с ними захваченные в облавах проститутки и торговцы кокаином. Пестры были толпы сходивших на соловецкий берег с парохода «Глеб Бокий».

Стоп, дежавю… Где-то я это уже читала… Где, где – в знаменитом шедевре нового классика:  «На коленях стояли священники, крестьяне, конокрады, проститутки, Митя Щелкачёв, донские казаки, яицкие казаки, терские казаки, Кучерава, муллы, рыбаки, Граков, карманники, нэпманы, мастеровые, Френкель, домушники, взломщики, Ксива, раввины, поморы, дворяне, актёры, поэт Афанасьев, художник Браз, скупщики краденого, купцы, фабриканты, Жабра, анархисты, баптисты, контрабандисты, канцеляристы, Моисей Соломонович, содержатели притонов, осколки царской фамилии, пастухи, огородники, возчики, конники, пекари, проштрафившиеся чекисты, чеченцы, чудь, Шафербеков, Виоляр и его грузинская княжна, доктор Али, медсёстры, музыканты, грузчики, трудники, кустари, ксендзы, беспризорники, все» (отрывок из «Обители»).

И о соловецких горемыках-индусах я второй раз читаю – теперь уже у Ширяева, и про монаха-отшельника из метафизической  землянки – тоже. Самый страшный образ – замерзающие штабеля заключённых в карцере на Секирной горе – и здесь Ширяев. Который написал своё и умер, когда Прилепина ещё на свете не было. Вот как это назвать? Разве можно заподозрить современника-гения, лауреата премий и премий в плагиате?

Готовя этот материал, я прошлась по рецензиям – а ведь почти никто не заметил явных «заимствований»! Лишь в малочитаемом блоге филолога я нашла сходное моему наблюдение-удивление:

«В «Неугасимой лампаде» есть все мотивы «Обители»: и отшельник-привидение, и штабеля заключённых на Секирке, в которых задавили любимого священника, и побег (с разобранным аэропланом  –  только с уточнением, что авиаторы были расстреляны)... И блуд, и пиры, и блатные, и философы, и театр, и начальство, и природа, и история... То есть Прилепин аккуратно прошёлся по чужой канве. Поэтому у меня к автору возникло много вопросов. Например, хотел ли он, чтобы его роман сопоставили с ширяевским первоисточником или рассчитывал на то, что этот текст забыт (несправедливо, между прочим: написан он совсем неслабо)?» (http://prigorok.livejournal.com/819119.html).

Литературные знатоки утверждают, что прототип одного из третьестепенных персонажей «Обители»  Митя Щелкачёв – это академик Дмитрий Лихачёв. Интересно, зачем его уже опубликованные воспоминания о лагере почти без изменений заимствует писатель? Это, впрочем, до меня заметили коллеги-журналисты: «Вот Лихачёв прячется от массовых расстрелов в дровяном дворе: «…я запихнулся между поленницами. Дрова были длинные – для монастырских печей… Что я натерпелся там, слыша выстрелы расстрелов и глядя на звёзды неба». Такая же ночь выдалась и у главного героя Артёма Горяинова из «Обители»: «Полез между поленниц, сдерживая сип, рвущийся из глотки. Дрова были длинные – для монастырских печей… забрался как можно дальше и стих там, видя одну звезду над головой». Эта ночь и у Лихачёва и у Прилепина полна пьяного кровавого буйства палачей-чекистов, после которой соловецкий пёс Блек у Лихачёва убежит в лес, подальше от людей; у Прилепина он кинется на начлагеря, выдавшего санкцию на ночную бойню, и будет застрелен красноармейцем… Реальные беспризорники Лихачёва своей достоверностью превосходят созданные на их основе художественные образы Прилепина.                 «…Из-под нар к нам потянулись ручки, прося хлеба. Под нарами жили «вшивки»  –  подростки, проигравшие с себя всю одежду. Жили они на подачки. А потом мёртвыми их выносили, складывали в ящик и везли на кладбище» (Дм. Лихачёв «Воспоминания»). Прилепин пишет, как взрослые зеки вкладывали еду в протянутые лапки-руки подростка из-под нар. У Артёма давно атрофировалось чувство жалости: «Мне жалко его? Или не жалко? Кажется, что почти не жалко». Лихачёв пишет иначе: «Мне было так жалко этих «вшивок», что я ходил как пьяный – пьяный от сострадания. Это было уже во мне не чувство, а что-то вроде болезни» (http://pln-pskov.ru/culture/190163.html).

Зачем-зачем-зачем все эти чужие голоса вставляет писатель в свою оперу? И ещё при этом нагловато пишет тут же об их обладателях: «Артём в журнале читал чаще всего поэтическую страничку – надо сказать, весьма слабую, разве только Борис Ширяев, не без старания слагавший с чужих голосов, обращал на себя внимание…»

То есть, это Ширяев «слагает с чужих голосов»? Чудно. Захар Прилепин об аналогиях с ширяевскими мотивами  говорит в интервью безо всякого, как говорится, зазрения: «Ширяев писал по следам событий, не слишком далеко уйдя от той эпохи. А у меня в запасе есть без малого столетие. Когда спустя сто лет смотришь на определённое время, у тебя по-другому настроен взгляд, и это даёт тебе другие возможности» (http://www.zaharprilepin.ru/ru/pressa/intervyu/t&p.html).

Оно и понятно, какой пиетет можно испытывать к почти забытому писателю с такой, мягко говоря, непростой биографией. Ведь Борис Ширяев после лагерей мало того что не перевоспитался трудом, но и потом, во время войны, за работу в профашисткой газете на оккупированной территории был удостоен наград от гитлеровских властей. Упомянутую же здесь «нетленку» он написал  в эмиграции. Такие гримасы судеб русской литературы. Такой вот «редиска» Ширяев со своей, тем не менее, пронзительной повестью и такой вот бывший омоновец, а теперь большевик Прилепин со своими заимствованиями, верным курсом и «настроенным взглядом» на со(ло)ветское время.

Для меня же загадка, как может умный и верующий (как он утверждает) в Бога человек быть радикально настроенным национал-большевиком, выступающим за «отобрать и поделить»? По мне, так либо Бог – либо грабёж. Значит, где-то в словах такого человека есть ложь. Поэтому я не верю и его книге.

Ну и ещё поворчу напоследок по раздражающему лично меня поводу. Это любимая сегодняшними писателями эротическая порнуха. «Обитель» –  слово-то какое! А в ней обитают, как прозреваем сквозь толщу века благодаря нашему талантливому современнику, монахи, продающие доступ к проституткам, истекающая соком символическая селёдка, белоснежные ляжки, и творятся на потребу жаждущим шоу живописные акты прямо «в студии». Граждане самой читающей когда-то страны! Если книгу нельзя дать в руки не испорченному ещё жизнью читателю – ребёнку, например, – разве можно считать её книгой доброй?

Что доброго и вечного, какую ценную для читающего человечества мысль дарит книга Прилепина? То, что в каждом на дне души скрывается ад и «всяк человек ложь»? Не ново, тогда для чего этот многостраничный агитпроп печальной для нас истины? Вдолбить, что нет невиновных и воздвигнуть ещё один, теперь уже нерукотворный,  памятник каинам всех времён и социальных слоёв? Но эти каменные памятники разложены от Москвы до Джорданвилля. К ним постепенно зарастает народная тропа. Народ теперь всё больше за справедливость и расстрелы.

Вот, кстати, поэтому простая деревенская моська этой статьёй и осмелилась поднять голову на слона отечественной нью-прозы, носителя духа, популярного у молодёжи. Радостно, что нынешняя молодёжь любит Родину. Страшно, что снова её подталкивают видеть повсюду предателей Родины. Лагеря ведь отстроить недолго. А на  воротах музея жертв ГУЛАГа уже повешено чучело Солженицына. Говорят теперь, что он неправду писал о репрессиях, не было их, а если были – то по заслугам. Правду, говорят, читайте у Прилепина. Может быть, именно его «Обитель» и включат в школьную программу по литературе вместо «Войны и мира».

Фото взято из «Википедии»