Опубликовано на: Вт, Июн 7th, 2016

ПРОВОДИЛИ  ПОЭТА

Поделиться этой

Литературная страница

«Литературную страницу»  всегда готовил Олег Алексеевич Дребезгов. Он подбирал материалы, оттачивал их, находил фото авторов,  изредка публиковал свои сочинения. А сегодняшняя «Литературная страница» составлена из неопубликованных стихов, эссе и отрывка из рассказа так  нелепо, неожиданно, рано  ушедшего из жизни журналиста. Нашли мы эти материалы, разбирая бумаги на столе редактора, просматривая его рукописи. И решили их опубликовать к 40-му  дню после его смерти – в память об этом талантливом поэте, неповторимом журналисте, непревзойдённом сатирике, добрейшем человеке. Помяни и ты его, дорогой читатель. Олег Алексеевич стоял у тебя на службе четыре десятка лет.

 

О.А.Дребезгов 

ПРОВОДИЛИ  ПОЭТА

 

Поубавилось света

Туча встала стеной – 

Проводили поэта

В путь последний земной.

Жизнь прожил – не слукавил,

Не скрывался в тиши.

Нам на память оставил

Серенаду души.

Жаль, ушёл рановато.

Что поделаешь – рок.

Все там будем когда-то

В свой назначенный срок.

Импульс нового света

Вспыхнет в бездне ночной…

Проводили поэта

В новый путь неземной.

 

                                                                                         Сергей Боровский

                                                                               д. М-Ченчерь

***

Городок, похожий на деревню,

Тополя поверх горбатых крыш.

В переулках сумрачно издревле

Обитают робость, сон и тишь.

Божий храм без крыши и без окон

Колокольней слепо смотритвниз.

Он под этим небом синеоким

Как безродный висельник повис.

В предзакатной неизбывнойдали

Вздох зарниц всё чаще, всё ясней.

Немощённых улочек печали

Омрачают суть остатних дней.

На исходе грозового лета

Поредеет лиственная сень,

И в ночи знакомым силуэтом

Оживёт в дверном проёме тень.

Заметелит чувственная вьюга,

Сладкой болью сердце обожжёт.

И от дум о незабвенном друге

Трезвый ум мой не убережёт.

Отрекусь от грубого и злого,

Упаду лицом устало ниц.

Вспомню всё и выпью яд былого,

И умру под гомон вещих птиц.

***

В горенке тесной и тёмной

Только иконка светла.

Маются мукой бессонной

Жалкие крохи тепла.

Сомкнуты плотно колени,

Скорбно подвязан платок,

Дров во дворе – ни полена,

Пенсию пропил сынок.

Клялся, божился вражина

Мятым последним рублём.

Вот и лежит недвижимо,

Только слюна пузырём.

Красное солнышко дышит

Стыло и скупо в окно,

Горького вздоха не слышно,

Высохли слёзы давно.

Завтра под гомон вороний

В жуткий январский мороз

Вскладчину мать похоронят

Без воздыханий и слёз.

***

Под грозным натиском зимы

Узором розовеют окна.

От этой жизни тягомотной

Горчат отечества дымы.

Метель сменяет холода,

Она перерастает в вечность,

И эта злая бесконечность

Гнетёт как давняя нужда.

Вороной хохлится изба,

Скрипят навесы ржавой сталью,

И на оторванную ставню

Походит каждая судьба.

Нищает деревенский люд,

Тоска и боль под каждой крышей,

Господь давно молитв не слышит

В краях, где песен не поют.

Скупую череду ночей

Венчает яростная вьюга,

И отражение испуга

В бездонном омуте очей.

***

Былое дымкой синей

Приходит в наши сны.

Нет прошлого в помине

У отпрысков войны.

С исчезнувшей страною

Уходят навсегда

Рождённые войною

Босяцкие года.

О равенстве вопили

Державные лжецы,

В вине тоску топили

Окопники отцы.

А мы лихой ватагой

В свои двенадцать лет

Медалью «За отвагу»

Долбили медь монет.

На жизнь свою не ропщем

Мы на исходе дня.

В российских хилых рощах

Хоронит нас родня.

И на погосты эти

Везут со всех концов

Обманутые дети

Обманутых отцов.

***

К черте смертельной бойкоскачет рать,

И этой рати нужно умирать.

Она бездумно и на всём скаку

Развеять жаждет смертную   тоску.

Хоронят в землю спешно  старика,

Сжигают на костре еретика,

И праведник, избавившись от мук,

В сырой земле свой  замыкает круг.

В скупое небо смотрят  мертвецы –

Пророки, властелины и творцы.

Иссохли в прах и кости их,   и плоть.

Всем Воскресенье жалует Господь.

Настанет час, проснутся  праотцы,

Но раньше всех воскреснут  подлецы.

***

Отпустите меня,

До меня отпустившие многих.

Я сгорел без огня

У погостов на дальних дорогах.

Не обидел мой стих

Ни людей, ни селений окрестных.

И, прощая других,

Не прощал я себя,  многогрешный.

Поднимался горой

За славянское вечноевече,

Свою душу стихами

Калеча.

А мои долгожданные  други  варяги

Без меня пили пенную брагу  из фляги.

***

В прошлое снова уходит мой день,

Время его паруса наполняет.

Мысли мои, как матросы, пеняют

На капитана, который печаленкак тень.

Как я мечтал, что настанет пора

Гаваней тихих и мирных   причалов.

Только Отчизна нас снова на подвиг венчает.

Капает кровь с боевого опять топора.

 

Неоконченный рассказ

Кладбище Илью дисциплинировало, подтягивало, молодило и принуждало к умствованию. Он даже пил на погосте вдумчиво, не спеша, по-генеральски утирая губы мизинцем левой руки после каждого опрокидывания рюмки. Водка ударяла в голову, но не лишала его разума, словно вешний ветер освежал его хмельные мозги.

Мать Ильи похоронили спустя десять лет после смерти брата, удавившегося от недостачи или какой-то аферы, в которую он впутался по меркантильности своего характера.

– А я не воровал, – произносил Илья поминальный тост. – И вот живу. – Я вас всех пережил, – обводил он широким взмахом руки окрестные могилы. – Вот ты, часовой мастер, обирал людей на копейки в советские времена. И что? Часики тикают для меня. Отсчитывают минуты, часы, годы. А ты лежишь, дожидаешься, когда протрубят ангелы о судном дне. А, может, его и не будет, судного-то дня.

Илья вливал в своё похмельное горло очередную рюмку и не успокаивался.

– Взгляни, – обращался он к своему воображаемому собеседнику, – сколько безымянных могил вокруг. Кто об их обитателях будет наводить справки? Кому они нужны? Господу Богу? Но если каждый будет рассказывать создателю о своей грешной жизни, то не хватит вечности. И Господу Богу не под силу дослушать каждого. Откровения грешников  бесконечны и бездонны, как Вселенная.

Илья заплакал, но не от хмеля, а от осознания безмерности греха и страданий.

Мать он хоронил с ощущением облегчения. Она болела недолго. Померла разом. В беспамятстве своём она пыталась отыскать руку сына, словно эта рука могла вытянуть её из смертной трясины.

К старости она стала впадать в бестолковость. Теряла память и впадала в прострацию. Не следила за собой, отказывалась от бани и бродяжничала. Знакомые и соседи не без злорадства сообщали Илье, что достопочтенная мать его шарится в помойках, не стесняясь, не смущаясь своих трудовых наград. Илья заводил машину и проезжал по улицам городка в поисках блудной матери. И находил  её у мусорных баков. Глаза матери светились от радости. Она прижимала к высохшей своей груди яркие коробки от конфет. Илья насильно затаскивал мать в машину, а она умоляла сына не лишать её помойной этой мишуры. Дома она с трепетом расставляла коробки и коробочки на самых видных местах своей комнатушки.

Крепкий, неразборчивый шифоньер старухи ломился от одежды, поношенной и добротной, но старуха не надевала этой одежды, предпочитая облачаться в дырявые сарафаны, платья и фартуки.

Илья не мог угадать в ней женщину, которая в войну потеряла мужа, заполняла бутылки зажигательной смесью на Горьковском оборонном заводе и самоотверженно, самозабвенно боролась за себя и за малолетнюю свою дочь в годы сталинского террора.

– Мама, – вопрошал пьяный Илья, – зачем тебе помойки с твоей-то пенсией и положением в обществе?

 С положением в обществе Илья, конечно же, перегнул. Мать-то знала, какое общество окружает сына. Мать в ответ на эти слова молчала, вздыхала, пытаясь сухонькой рукой прикрыть дыру на чулке.

В эти минуты Илья не любил свою мать, но не выдавал своих чувств, помятуя о том, что сын должен любить родителей своих в любых их состояниях.

– Мама, ты же любила меня всякого? – не вслух, а про себя вопрошал Илья, занюхивая поминальную рюмку кулаком. – А я не почитал тебя в старости, гневался, не терпел странностей твоего характера.

***

Живи да радуйся

 

Жизнь отмерена всякому по-всякому. Кому полвека, а кому и целый век. Живи да радуйся, доколе глаза видят и ухо слышит. Лишь бы жизнь не в тягость была.

Проснулся, себя ощупал и порадовался, что здоров и цел. А что ещё нужно человеку?  Здоровый,  он всё осилит. А хворому и радость в тягость.

Чужое горе понимай и сочувствуй чужому горю. Но в душе радуйся, что обошло оно тебя стороной. Конец у всех один – сыра могила. А пока ноги носят тебя, а не тебя несут ногами вперёд – радуйся. Теплу и холоду. Хладу – в тепле, зною –  в прохладном месте. Корочке хлеба радуйся и воспринимай малое как великий дар. Дар великий не всякому человеку под силу. А малое и в ладони унести можно. Малого да помногу – вот и радость большая.

Молчи, молчание храня, когда другие исходят словесами, как поносом. Болтуны у произнесённых слов в заложниках ходят. Им всё припомнится. А с тебя лишь Господь Бог за думы твои потаённые спросит со всею строгостью. А у Бога око зоркое, а на ухо он туг как старец. Он к громким словам прислушивается, молчанию благоволит.

***

Предчувствие

 

Я не знал, что умру завтра. Предчувствие смерти –  удел великих. Но я накануне видел сон. Покойница мать угощала меня мясом. Кусками. Испытывая голод, я зубами пытался откусить аппетитную эту плоть, но не мог.

Проснулся с раскрытым ртом и слюной на подушке. Утром я брился с удовольствием,  намыливая щёки. Сон не мешал мне радоваться утру. Но я знал, что умру завтра.

Фото из архива редакции

Об Авторе

snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflakeWordpress snowstorm powered by nksnow