Опубликовано на: Пн, Фев 24th, 2014

Семейные традиции: блинный день

Поделиться этой
Теги

120213180046-120213180239-p-O-blini-na-vode 

«Царствие небесное матушке Матрёне Тимофеевне, братцу Дмитрию Ивановичу, ба­бушке Дарье Фёдоровне, тяте…». На этом слове бабушка заикалась, замолкала, заво­лакивала голубой взгляд невидимою слезою, одновременно окуная дымящийся блинный свёртыш в растопленное масло. Так, попутно и ненавязчиво, Татьяна с сестрой запоминали свою родословную по папиной линии. Верую­щая бабушка поминала своих родных обяза­тельно в любой блинный день. А начинались такие дни в семье дедов по одному устояв­шемуся задолго до их рождения сценарию.

С самой рани в избе стоял томный дух – блинный, предчувствие блинное. Предчув­ствие подтверждалось нарочитым (деликат­ный способ разбудить внучек) лязгом чёрных ухватов по нагретому боку кормилицы-печки. Мерным глухим постукиванием деревянной мешалки по упрямым мучным комочкам в глубокой кастрюле. Бумажным шуршанием.

      Стол для таинства блинопечения освобождался донага, устилался хрустящими номера­ми огромной газетищи «Труд». Именно на эту газетную скатерть предстояло торжественно шлёпнуться первому блину, который у бабушки вопреки пословице выходил – хоть на ВДНХ вези! Толстый, румяный, жирный, от всей ще­дрой её души и желания накормить. Это же­лание неистребимо в бабушках её поколе­ния, отведавших детства тридцатых годов и лепёшек из травяных волокон. Бабушка ста­рательно, по очереди, пот-че-ва-ла Татьяну с сестрой, дедушку, а посреди стола сияли лу­нами эмалированные чашечки с деревенски­ми лакомствами – белой густой сметаной и золотым жидким маслом. До сих пор Татьяна предпочитает всем джемам и прочим сладким заправам к блинам обычное сливочное мас­ло. Но… Где то масло и где те блины? Совсем всё другое сегодня, вкус детства неповторим.

      На смену бабушке заступал ковать горяченьких настоящий король блинов – дедушка. Блины у него получались королевские, фран­цузские, версальские: тонкие, кружевные, не­весомые. Бабушка наверняка бы обиделась, если б узнала, чью стряпню в действительно­сти ждут и отличают внучки. Но коли уж исто­рия эта из жизни, то слов из неё не выкинешь.

      И вот, присев за устланный блинами стол и вздохнув, бабушка тихо перечисляет ушед­ших. Такая традиция, как решила намного позже Татьяна, возникла вынужденно – от невозможности присутствовать на церковной службе. Перекрыта была эта потребность у простого, но исконно христианского нашего люда, вот и поминали усопших бабушки са­мочинно, блинами. Поминали своих бабушек, передавших им, как могли, крупицы веры. По­минали мам, отдавших жизни, чтоб только вы­жили дети. Поминали отцов – тятек, которых не помнили… Бабушкиного тятю уморили голодом и работой в одном из советских конц-лагерей. Десять лет без права переписки по­лучил тятя по доносу соседа. Ведь предупре­ждал сосед: «Зря ты дом себе справил, Иван. Всё равно в нём ты жить не будешь». Не по­слушал Иван умное слово, разукрасил свой дом деревянной вязью, на последние день­ги (копили жене на чуни – эх, лучше б купи­ли чуни!) укрыл его листовою крышей. А чуть ли не назавтра приехали за Иваном, конфи­сковали узорчатый дом с доброй крышей, а жену и двоих детей, слава богу, помиловали. Отпустили с пожитками на все четыре сто­роны. Объяснили, что есть за штука – «вол­чий билет», по которому они отныне не мо­гут дольше недели оставаться даже у самой ближайшей родни, а иначе… Ну-кось, глянь­те, какая у родственников крыша, на какие средства поставлена? И вообще…

      «Царствие небесное бабушке Алексан­дре Ивановне, прабабушке Матрёне Тимофе­евне, прадедушке Ивану Ивановичу…», – ше­велит губами Татьяна перед распятием в хра­ме. Те же слова повторяет она каждый раз, когда в её собственном доме – блинный день.